Это было ярко и феерично. Музыканты «Оркестра волынщиков Москвы» в ярких национальных костюмах в килтах выходили на всех больших и малых празднованиях, от Дня города Москвы до корпоративов «Газпрома», и наводили своими громкоголосными волынками и боем барабанов шуму и веселья. Даже неподготовленная к такому жанру публика тепло воспринимала это шоу с брутальными парнями радостными криками.
И вот больше ОВМ не существует. А Артемия Воробьева мне удалось поймать где-то между активными гастролями в Архангельске и Северодвинске, например. В Москве его сольные концерты «Шоу Артемия Воробьева» можно будет посмотреть 14 и 15 марта в Московском международном Доме музыки. Помимо волыночной музыки, он теперь активно записывает и поет свои авторские песни. Изменилось многое.
Артемий Воробьев
- Вспомним 2024 год. Сначала у тебя выходит альбом в честь 10-летия оркестра «10 лет выдержки», еще альбом «Закон больших чисел» и еще сингл с Дидюлей «Утро на Лох-Несс». А потом оркестр распадается, так?
- Не так. Это мы выложили на стриминги два первых альбома, а третий альбом не состоялся ввиду распада «Оркестра волынщиков Москвы». Распад состоялся непосредственно в момент записи нового альбома. Так получилось.
- Почему распался оркестр?
- Помнишь сцену из «Форрест Гампа», когда он побежал, бежал и бежал от одного побережья страны до другого, и в какой-то момент он остановился и сказал: «Я устал, мне пора домой». Другие его спросили, а что же им делать, и он просто ушел, оставив их без ответа. Примерно так было у нас. У людей поменялись интересы, а я понял, что мне надоело быть заложником кадрового дефицита. Волынщиков в России могут приготовить три человека на всю страну, я один из них. И устал играться в эту игрушку. Все, что я хотел, я сделал. Все, что я мог сделать в этом составе, я сделал. И для меня это утратило всякий смысл и интерес. Я решил просто двигаться дальше, и начал писать свою новую сольную программу.
Мы выпустили все, что можно было выпустить, решили все вопросы с правами. Впоследствии у меня появились новые треки: «Я стану твоим суперменом» и «Rock & Roll», потом Drakkar Dance, и сейчас в работе еще 8 треков.
- У вас был в оркестре какой-то конфликт, или ситуация шла эволюционным путем?
- Конфликт шел эволюционным путем 20 лет! Люди, как правило, проходят три стадии в отношениях: восхищение, пресыщение и отвращение. Человек так устроен. Люди приходят, восхищаются тем, что ты можешь им дать. Потом они привыкают, - концерты, зарплата, - а потом им все это надоедает, потому что это не их танец, накапливаются проблемы, разочарования и прочее. Почему Drakkar Dance? Драккар — это я, как корабль. Люди заходят на корабль, а потом сходят по своим делам, а корабль продолжает идти. У меня за 20 лет было три смены команды. И в какой-то момент я решил, что не имеет смысла становиться заложником своих же учеников и необходимости постоянного производства кадров, а стоит заниматься своим творчеством, писать такую музыку и тексты, которые будут исходить от меня и сконцентрироваться на этом. Мне это интереснее.
Бэндовое пространство имеет свои плюсы, но и ограничения, в том числе по времени изготовления чего-либо. Чем больше людей, тем тяжелее это отполировать. На руководство, дирижерство и педагогику уходило очень много жизненной энергии.
- Ты помнишь этот момент, когда решил для себя: всё, это конец?
- Да, он случился 10 лет назад. Но я тянул еще 10 лет.
- И как это выглядело? Ты собрал всех ребят, и сказал, что заканчиваем?
- Ну просто лопнула эта история. Никто не ругался, не орал, никто не бил друг другу лицо. Просто стало понятно, что это все надо заканчивать, и дальше вместе мы уже не пойдем. Я понимаю каждого, кто имел свою позицию, хотел самоутвердиться, может быть. Но и я имел право больше не сглаживать острых углов, хотя любой руководитель умеет это делать. Но когда кончается на это ресурс, - ты перестаешь сглаживать. И как только перестаешь, - сразу видишь истинное отношение к себе окружающих.
- Но первой сольной песней Артемия Воробьева стала все-таки песня «Барабан», которая вошла в альбом оркестра «Закон больших чисел». Ребята не напряглись тогда?
- Еще на первом альбоме «10 лет выдержки» мы пришли к пониманию, что играть исключительно шотландское кантри и быть оркестром, который играет горную волыночную музыку — достаточно унылое занятие для русских широт. Поэтому начались эксперименты. С поп-музыкой, с народной музыкой, - с Варварой, Мариной Девятовой, с военными оркестрами, с Халиловым и другими. У нас обширный список коллабораций. В свое время это позволило нам выйти на федеральные ТВ-каналы. В какой-то момент я наткнулся на стихотворение поэта Роберта Бернса «Песня», и понял, что это настоящий хардкоровый рэп, это особая сила.
Моя песня «Барабан» – это молитва. Объясню. Когда мы впервые это сыграли, то все восприняли ее как шутку, как панк-молебен. А потом наступил ковид, и слишком многие люди стали умирать. Родители, знакомые, соседи, друзья друзей. 4 месяца у нас не было концертов, локдаун. Потом возобновились концерты, но зрители сидели через одного, перед сценой — черно-желтая полоса, отмеряющая дистанцию 1,5 метра. И в зале люди, которые в состоянии тихого ужаса пришли за чудом, за каким-то лучом света. И тогда «Барабан» стал мантрой здоровья — про силу жизни, несгибаемость перед самыми дикими ужасами. И она осталась мантрой здоровья и потом, когда ограничения сняли. Я на концертах всегда говорю зрителям, что если у них есть знакомые, которые не смогли прийти в этот зал, например, по состоянию здоровья, то пусть слушатели возьмут эту энергию и передадут дальше.
Хотя неподготовленных эта мощь, этот расщепленный мой вокал, эти гитары и барабаны могут даже пугать, это нормально. Моя задача — всколыхнуть, перевести из состояния анабиоза в состояние анафилактического шока, чтоб дух захватывало, но, чтобы этот шок был приятный.
Шоу Артемия Воробьева
- Расскажи, как сегодня выглядит Шоу Артемия Воробьева. Я понял, что первое отделение — волыночное, а второе — авторское и каверы.
- У меня теперь есть новая сверхзадача. Я все меньше хочу делать какие-то переработки и переложения и ухожу в авторский материал. У меня после распада ОВМ высвободилась творческая энергия: я начал писать тексты и музыку. Иногда пишу короткие рассказы, иногда песни.
Мы существуем в двух разнополярных жанрах. В первом отделении мы играем инструментальную музыку, и, помимо волынки, там теперь есть флейты, саксофоны, я делаю мультиинструментальные номера. Волынка непременно звучит, я даже перешел на электронную модель RedPipe и у меня теперь огромный диапазон, который не выдавала акустическая дудка, теперь всегда чистый строй, с собой большая доска эффектов и много свободы в тональном и тембральном планах. Я стараюсь сохранить аутентичный узнаваемый звук шотландской волынки, при этом могу теперь играть сольно и со звуком огромного бэнда с помощью разных модуляций и других эффектов, которые я придержу в секрете.
А во втором отделении у нас звучит чистый рок-н-ролл, драйвовый саунд и больше песен. Это уже совсем не про Шотландию, но это номера с волынками, дудками, здесь как раз и каверы, и авторские песни.
У нас по-прежнему работает рок-группа из четырех музыкантов: бас, гитара, клавиши и ударная установка. Со мной работает два маршевых барабанщика в плечах сцены. Они же перкуссионисты, они же бэк-вокалисты. ОВМ был танцующим инструментальным балетом, теперь балета стало по минимуму, а музыкальности по максимуму. На большие концерты к нам присоединятся прекрасные девушки из танцевального шоу «Кельтика». А мы лучше сосредоточимся на музыке.
Иногда к нам еще присоединяются «историчники» из Дружины «Серебряный волк». Кстати, «Драккар» написан про них.
- Каверы — это же не только «Трава у дома»? Там же и каверы на Dire Straits, условно?
- «Трава у дома» - это тоже молитва. Что бы я ни делал, как бы не заставлял умственно трудиться слушателя в концерте, - запеваешь «Траву у дома» в финале, - и ты за все прощен. Люди хотят слышать то, что они знают, то, что они могут спеть. Большая часть музыки в наших концертах, носит для них ознакомительный характер, даже если они знают какие-то мелодии. Но под них особо не попоешь. И песни у нас специфические.
Оззи тоже поем. Скоро выйдет компиляция War Pigs и «Увезу тебя я в тундру», известная по версиям «Самоцветов» и Кола Бельды. Это наша фантазия про то, если бы после увольнения Оззи в Black Sabbath вместо Ронни Джеймса Дио устроился бы Кола Бельды. Пел бы на русском советские песни. Идею подарил мне мой друг Олег Вдовин, он рассказал, что в 70-е годы в Жуковском играла какая-то группа на танцах, им нельзя было петь на английском, и они перекладывали тексты коммунистических песен на хиты Black Sabbath и Deep Purple. Мне идея понравилась, так это и появилось, буквально за две недели родилась наша версия.
- Вернемся к моменту создания Шоу Артемия Воробьева. Где ты искал музыкантов, откуда они?
- Нигде не искал, все они уже были у меня в шоу ОВМ. Отвалились волынщики, я стал сольным исполнителем, а с остальными мы сели и договорились, как будем жить дальше, и поехали играть концерты. Я почти ничего не потерял, на самом деле, кроме балласта и затяжных проблем.
- Надо же, а барабаны сейчас звучат совсем иначе, чем в ОВМ.
- Все тот же барабанщик играет, Кирилл Сухарев. Но надо понимать, что первые два альбома продюсировал я, сам программировал барабаны, они были значительно проще. А теперь барабанами занимается тот, кто реально сидит за ними 30 лет, и он гораздо лучше разбирается в них, чем я.
Раньше аранжировка должна была дополнять то, что играет пайп-бэнд, не сильно ему мешая. Такая была концепция. А теперь все изменилось: сначала идет идея, мелодия, аранжировка, затем в нее вставляются разные инструменты, как необходимые элементы, иногда играющие фактуру, а иногда соло. Это совсем другой мир. По саунд-дизайну все сильно изменилось. Все, что ты слышишь, - я играю один, кроме барабанов. Басы, гитары, духовые, - я все это записываю сам.
Я же изначально гитарист и аранжировщик! Все же думают, что я только на волынке играю, а это для меня прикладной вид искусства, на самом деле. Я постоянно писал музыку на заказ на студиях, работал как гитарист, как аранжировщик, как композитор.
- Как в твоей голове звучит Артемий Воробьев будущего?
- Сейчас у меня есть план, я по нему иду. В голове у меня есть набор созвучий, которые тембрально являются основополагающими для моего звука: это бас-гитара Rickenbacker 1978 года с драйвом и октавером. Такой специфический хард-бас, который позволяет сделать аранжировку музыки тяжелой по звуку, но не такой тяжелой, как у металлистов. Потому что гитара не берет на себя эту жесткую функцию, это уже есть в басу. Например, если послушать аранжировку «Я стану твоим суперменом», она вся стоит на этом дискотечном басу, вступление отсылает к Heart of the Sunrise группы Yes (там тоже звучит Rickenbacker). Мой друг говорит, что у нее звук, как будто «мне кувалдой по роже дали». Именно поэтому я и люблю этот звук. Волынка тоже дает «по роже кувалдой», и все вокруг должны делать точно то же самое, особенно крайние голоса: верхний и нижний.
Еще у меня на студии есть всякие ламповые аппараты, примочки, гитары, комбики. Мне нравится сочетать ламповое звучание 70-х годов с аранжировками XXI века. Психоакустически мы остаемся в той эпохе, а играем сегодня, мир же не стоит на месте. Мы играем классический рок-н-ролл, соблюдая каноны, но уже в своем изложении.
- Тот момент, что ты чаще стал выходить на публику с флейтой или тенор-саксофоном, он влияет на то, какую музыку ты делаешь?
- Если есть гречку на утро, обед и ужин в течение 20 лет, - все равно надоест, даже если ты любишь гречку. Если ты играешь на волынке много лет, то понимаешь, что нельзя на ней сыграть стакатто или с паузами, - она монотонная и штриховая, она как колесная лира. Если надо пропеть длинную фразу — она классная. А если другая задача, - то все непросто. Я подумал, почему бы не дать слушателю отдохнуть, дать ему другие тембры и ощущения? Я же все равно возвращаюсь к волынке! Я люблю делать вещи, которые создают когнитивный диссонанс. Кто мы такие, чтобы запрещать себе экспериментировать?
- Мы же знаем классические образцы, когда сзади стоит рок-состав, а впереди — флейтист…
- Речь о Jethro Tull, безусловно? Это один из лучших арт-роковых примеров, чтобы эту тему развивать. Почему бы и нет? Иэн Андерсон отлично играет на флейте, и поет, и гитарист отличный, и шоумен был прекрасный. И еще бизнесмен к тому же. Он многогранный, у него надо учиться, он мне нравится. Хотя Jethro Tull мне не очень нравится, как музыкальная группа, они мне более интересны, как жанровая конструкция. Я люблю Motörhead тоже далеко не за всю их музыку, а нравится, как соткан этот образ, и какую энергию они выдавали. Этому стоит поучиться, ведь любой музыкант стоит на каких-то примерах. Эволюция музыканта начинается с народной, потом Бах, другие классики, и понеслось. Это преемственность, все музыканты у кого-то учатся из поколения в поколение.
Мы в ОВМ играли каверы в виде Русского сета, Рок-медли, Диско-сета на волынках, - это невероятно зашло на корпоративном рынке, а потом на концертах. Мы с этого начинали, это были ключевые три номера, которые делали кассу. А все остальное уже прикладывалось к ним. И до сих пор мы исполняем их уже в моем шоу. Я чувствую, что мы будем играть их до конца дней, потому что людям советской и пост-советской ментальности они необходимы. Зачем их разочаровывать? Иногда у меня ощущение, что я сыграл Thunderstruck AC/DC больше раз, чем сама группа AC/DC за всю историю. Корпоратов у нас было точно больше, чем стадионов у AC/DC…
У меня были случаи, когда я ради надежды на коммерческий успех делал что-то, и ничего не получалось. И наоборот, когда я делал что-то на творческом взлете, потому что самому нравилось, и это залетало. Вот «Барабан» был записаны за 4 часа! А клип был снят за 8 часов, за один вечер. Раз-раз, и песня людям понравилась.
- Расскажи про «Rock & Roll»: у нее неожиданный текст, звучит как рок-реквием всем ушедшим.
- Это эпитафия, да. У меня был друг. Звали его Валерий Волосатов. Его уже нет в живых. Он был моим проводником в московскую музыкальную тусу: спродюсировал меня к Пелагее, например. Сам он был отличным вокалистом, но он прожил свою жизнь так, как прожил… Как-то на мой концерт приходит его 20-летняя дочь, с которой мы не были знакомы, и просит рассказать о ее отце. Я захотел написать песню на его тексты, но ничего не подошло. И у меня родился «Rock & Roll»: про рок-артистов, кочевой образ нашей жизни, про наши чувства. Она написалась сразу. Первым триггером для создания трека был Валера, а вторым — Оззи. Оззи сыграл последний концерт, и через две недели скончался. Меня это тряхануло и вдохновило, я вспомнил многих звезд, которые ушли. И моих друзей, и мировых звезд. Песня не похожа на то, что я делал ранее, и чем-то похожа на русский рок. В ключевом смысле текста души уходят, поэтому я решил: никакого гитарного соло, а полетный синт. В конце я сыграл развернутое соло на сопрано-саксе. Она похожа на всю ту музыку, которую я люблю.
- Давай о «Драккаре». Там нет слов, но есть волынка. А в клипе, который сделала твоя жена и концертный директор Светлана, красуются архетипы вроде Посейдона и все эти «Пираты Карибского моря». К чему это все было?
- Это не пираты, мы - викинги XXI века, и Драккар наш рассекает даже космические волны. От Посейдона до Технотрона, как говорится. Ты меня сейчас видишь в состоянии перехода, в неровном состоянии. Было 20 лет оседлости в одном коллективе, а теперь я задаю себе вопросы: что делать дальше. Я не стал тратить время на негатив и сожаления, а сразу начал поиски и пробы. Вот прошлый летний концерт в ММДМ. С нами работают бойцы исторического клуба «Серебряный волк». А они мои ровесники, кому-то 45, кому-то за 50. Они мне звонят со словами: у нас новая позиция в райдере, с нами теперь ездит доктор. Приезжают на площадку с мануальщиком. Он их разогревает, взбивает перед выходом, и 45-летние дядьки летают по сцене с холодным оружием со скоростью 20-летних. Они профессиональные каскадеры, но тут такая самоотверженность. И не для меня, это для себя и для зрителя. Мы еще можем, но теперь под наблюдением врача, – это и есть профессионализм.
И я посвятил новую композицию Виктору Юдину и Максиму Кацу. Написал «Драккар» и посвятил сразу двоим, но при жизни. Согласись, далеко не каждому человеку что-то посвящают при жизни. И в моей музыке звучит идея несгибаемости их характера и верности своему делу. А потом я подумал, что я сам и есть тот корабль, что идет по волнам жизни. Поэтому это я, корабль мой, и я его веду. Волны соленые поднимаются и поднимаются, начинается шторм, - это про образ мышления. И мы из шторма выруливаем к берегам, так устроена жизнь сильных людей. И из этих идей мы создали клип.
- Переходим к самому раздражающему лично меня фактору. К твоему расщепленному вокалу. Тот же «Слот» использует расщепленный вокал, но только в четверти от силы, остальное отдается другим техникам пения. У тебя только он. Ну невозможно же выдержать полуторачасовой концерт только с расщеплением?
- Давай начнем с того, что концерты мы уже даем давно, и расщепленный вокал длится одно отделение. Хотя эта временная характеристика очень эфемерна. Кто сказал, что 20 минут люди это терпят, а полтора часа нет? Я нашел для себя сценическое амплуа – король гротеска. А гротеск – это такой жанр, в котором можно задирать планку несочетаемости, поднимая её даже до полного идиотизма. А когда смотришь на это из зала, это уже не кажется излишеством. Я изначально думал о том, как вообще люди будут слушать эти большие шотландские волынки больше 15 минут. На корпорате — ок. А тут два часа сольного концерта. И всем плевать, что она звучит одинаково, что тональность одна и та же. А концепция ведь не сыпется, она живет. А раз это работает, тогда почему не пойти дальше и не повернуть ручку Gain вправо.
Хотя люди чего только не говорят. Что я кошу под Шнура, или Киллмистера, или Высоцкого. Кому что ближе, под того и кошу. Но я пою голосом Артемия Воробьева. Это и есть мой голос! Я им пою, мне в этом теле комфортно, мне в этом звуке кайфово. И большая часть моей аудитории — женская. Женщины очень тонко чувствуют, что им не врут, вот он — настоящий мужской звук. Причем я же не пою гроулингом, как вокалисты death-стилей, когда кишки выворачиваются. Пою в нормальных читаемых тональностях с естественной природной сатурацией, не так низко, как мог бы. Мне нужна эта пружинность!
Шоу Артемия Воробьева
- А почему не используешь другие техники? Просто чистый вокал, чистый бас?
- Потому что это для меня повествование. Вот у Высоцкого — это же повествование, а не песня. Я что-то меняю, мой вокал трансформируется. Может, я и приду к этому. У меня волынка и саксофоны звучат на пике эмоций… Там уже есть все, а я иду вместе с ними.
Если люди хотят слышать полетный тенор — я его не дам, у меня его нет. Я – бас-баритон. Металла в голосе много, даже если я не напрягаюсь совсем.
- Но ты допускаешь, что если в каких-то песнях тебе понадобится спеть нерасщепленным бас-баритоном, то ты сможешь это сделать для песни?
- Конечно! Я же профессионал. Вот в Black Север, например, я пою длинные ноты горловым пением. Кола Бельды был классическим советским эстрадным певцом, и пел официальным голосом КПСС, но из уважения к северным народам я использовал в этом треке горловой вокал.
- Расскажи о ближайших планах.
- 14-15 марта у нас двойной концерт в ММДМ, потом Ярославль, Иваново…
Параллельно пишу музыку. Примерно раз в месяц выходит новый трек. Каждый раз что-то новое – от этники до рока… Как я люблю в шутку говорить, судьба подарила мне второе рождение и вторую юность, теперь я снова молодой и начинающий артист, столько ещё интересных открытий впереди…
Гуру КЕН
